Image
Куриный бог в серванте

Не бывает ни за что. Чтобы не спорить со старой истиной, ни за что мы только любим, но это не считается. Перед Ним мы всегда отвечаем за что-то. Я – за то, что нарушила данный себе же обет – не заводить шашней (как еще это назовешь?) с женатыми. И все мои «я же не знала», «затянуло», «слишком неожиданно» - все это бред хорошо скрытых надежд, смешанный с паранойей подозрений и недоверия. Но отвечаю я не только за это. Главная моя проблема, которая, как мне казалось, должна нравиться Богу - ведь Бог тоже мужик - это отсутствие характера в присутствии подчеркнутой собственной самостоятельности и излишне цивилизованные отношения с моим любовником. Но, видно, Богу от меня тоже тошнит. Этакая все понимающая, беспроблемная влюбленная курица, очень, ну, очень, ответственная. Как солдат: сказал ждать – жду. Два дня назад еще и копала бы. И это не имеет никакого отношения к собственному достоинству, которое не дает покоя так же, как заноза в пятке. Это имеет отношение к любви. Я – неисправимый романтик и не борюсь с этим, а значит, живу в мире с собой в больших розовых очках. Розовые очки снимать не хочу из боязни, что не смогу без них жить в этом мире фарфоровых ягодиц и ножек на партпризе дорогой машины. При всем при этом, боже мой, я - такая ироничная, с хорошим чувством юмора и парой длинных ног.

Все это терпимо в 25 лет. А когда стукнул полтинник, и ноги не такие длинные, и достоинство не такое собственное, и ирония не такая уместная, а уж надежды – так совсем необоснованные, если не сказать напрасные, а потому смешные. Ну, скажем, с надеждами я расправилась почти сразу, как только узнала о сопутствующих моей любви жене и детях. Отрепетировала речь, которую себе же и изложила на балконе моей «виллы» на третьем этаже трехэтажного дома со старыми хрущёвками, украшенными евроокнами, как корова седлом. Люблю излагать себе свои же мысли с намерением также складно изложить их моему чужому мужчине. Но вскоре, стоя над кухонным столом, уже спиной чувствую, как его энергичная аура заполняет мое личное пространство, лишая меня последнего разума, и мой дурацкий, откуда только берущийся чувственный смех затыкает мне рот, где не остается ни одного слова из приготовленной речи – сглотнула перед поцелуем. Если взять и записать все эти речи, проштудированные мной за время нашего романа, можно издать новое пособие по риторике для начинающих шизофреничек.

Он называет себя Серж, а меня – детка или Мелл, на американский манер (у меня дочь живет в Америке – вот кому нелегко справляться в розовых очках с американским менталитетом!). Имя Мелания мне дал папин закадычный дружок, назвался моим крестным отцом и отъехал навсегда куда-то в Сибирь. Наши отношения Серж называет модно - гостевым браком. И кто это только придумал?! Правда, Серж, он же Сережа, не совсем, я думаю, понимает смысл и тяготы экстерриториальной любви. Короче, с его точки зрения он – гость, и отсюда все вытекающие обстоятельства. Как гостевой муж он один раз в неделю открывает мою дверь своим ключом, садится за стол перед ящиком телевизионного сопровождения моей жизни и ест извращения моих кулинарных способностей перед актом заслуженной и всепрощающей любви. За все мои достоинства Серж называет меня «извращенкой», конечно, в лучшем смысле этого слова. И так как я чувствую себя и воспринимаю окружающий мир как девица на выданье, то есть не на 50, а на 25 (а это, обычный удел воспитанных на классике жанра особ), то это прозвище приятно щекочет мне самолюбие и где-то в области диафрагмы.

Я, как положено «извращенке», собираю куриных богов. Знаете, такие камешки с дырочкой, которую проточила настойчивая в отличие от меня вода? Говорят, они приносят счастье. У меня на них глаз наметан, не то что на мужиков. По количеству и форме красующихся в серванте между посудой куриных богов я должна бы уже подавиться от счастья.

Серж говорит, что в любви каждый сам за себя, когда я, щадя собственное самолюбие, разглагольствую о том, что уступаю его без борьбы. Так как он, понтовый, он легко играет словами, не вкладывая в них особого значения, и ему льстит факт моего самопожертвования. Ему легко говорить «люблю тебя», а мне нелегко не верить. Я одинока и терпелива, а это качество при его невероятной необязательности приобретает особое значение. Он же не знает, что все это только потому, что я люблю. Я берегу в себе это умение совершенно бескорыстно любить, наивно думая, что Бог не наказал, а наградил меня этой способностью.

Выражение «плевать в колодец, из которого пьешь» вполне соответствует жизненной позиции Сержа. Мои жалкие попытки интеллигентно найти в закромах его души что-нибудь вроде совести всегда терпят фиаско. Или его закрома скудные, или мой колодец слишком глубок, но плевки оседают где-то в моей гортани, лишая мой голос необходимой стали, когда я в очередной раз собираюсь «бросить ему в лицо» правду-матку. Дипломатка хренова, я еще думаю, что все можно решить без дамских истерик. И как только снова вижу это лицо, коричневое и обветренное, я способна только на самоиронию в целях поддержки собственных нравственных «штанов» и женского самолюбия. В глубоком детстве я думала, что нравственность – это умение нравиться. Сейчас это правила, которые нельзя нарушать, а хочется.

Человек привыкает ко всему, только не привыкает к любовному треугольнику. Да и не любовный он вовсе. Так, извращения судьбы-злодейки над слабыми человеками. А может, она вовсе и не злодейка? Может, просто Бог проверяет нас и смотрит, на что это мы способны без его подсказки.

…Помню горячую киношную встречу в аэропорту на глазах толпы после долгих американских каникул, дорогу по нашему российскому «фри вэю» в самом белом «жигуленке», взятом напрокат до лучших времен, вечные слова о любви, которые никогда не повторяются, и… на экране телефона, забытого им утром на подоконнике – вызов от абонента по имени «Любимая». Логично, что именно под этим «ником» значится его юная жена, мать его ребенка. Да, для него это тяжелая ноша, не семнадцать. Но это она стала проводником божественной благодати – на старости лет одарить этого лысого, который так дорог мне, таким счастьем за какие-то его особые заслуги. Значит, так надо. Значит, есть за что. И даже в мобильнике нет места двум любимым. И зачем он забыл свой телефон?

Он еще не знает, что я простилась с ним вчера и рыть землю больше не буду. И поэтому мне вдвойне интересно наблюдать, как его яркие сегодня представления о совместном строительстве общего счастья разбиваются о невидимую ему стену иронии моей судьбы.

А в Гарварде нашли причины счастья и радости. И одна из них – любовь…