Image
Предыдущая часть

Но жизнь – штука несправедливая. Если мы с трудом осваивали музыкальные премудрости, подбирали новые аккорды, приучали пальцы брать их быстро, не задумываясь, то нашему колотушечнику эти проблемы были до лампочки. Он не скучал у футляра во время игры, а даже иногда плясал вокруг него, не всегда попадая в ритм, за что получал пинка от рядом стоящего гитариста. Но танцующая публика эти мелочи не замечала, аплодировала, в основном, юному дарованию с внушительных размеров колотушкой и посылала ему воздушные поцелуи. Создавалось впечатление, что мы тут вообще ни при чем. Люди – есть люди, какой с них спрос? Мы, естественно, ревновали, особенно к поцелуям, пускай даже воздушным. Нам тоже хотелось признания. Мелькала даже дерзкая мысль внезапно покинуть сцену, оставить колотушечника в одиночестве, чтобы все поняли, кто здесь делает музыку, а кто волны.

Вспомнился мне в связи этим интересный случай доармейской жизни. Послали нас, школьников, на уборку картошки в колхоз. В это время туда прибыла группа артистов с концертом и мы вечером тоже подались в клуб. В основном это были певцы из киевской филармонии и пианистка-аккомпаниатор. Певцы знали свои песни наизусть. Пианистка играла по нотам – не могла же она выучить все партии! Все было хорошо, концерт приближался к завершению, колоратурное сопрано допевало последние соловьиные трели и вдруг погас свет. Темнота полная. То, что певица довела свою арию до конца, меня не удивило, но я не мог понять, как пианистка, не видя ни нот, ни клавишь продолжала играть? Зажегся свет, все бросились к певице выражать свое восхищение этим героическим поступком. Какой вы талант, говорили ей, даже не запнулись в такой темноте. К пианистке никто не подошел. Мне стало обидно за нее, я даже ринулся на сцену, чтобы хоть как-то компенсировать эту несправедливость, но артисты быстро собрали монатки и уже рассаживались в поджидаший их автобус. Так и здесь: мы пахали, а сливки доставались не нам. Я же говорю, что люди не могут быть справедливыми.

Жизнь за забором манила с каждым днем все сильнее. Молодой организм рвался в бой. Нерегулярные увольнительные не удовлетворяли потребности здорового организма. Страсти кипели и рвались наружу. Кто-то нашел брешь в заборе и некоторые ринулись самовольно осваивать ближнее зазаборье. И вот однажды, мой земляк, отстучав колотушкой все, что положено, после танцев исчез. Он был обнаружен патрулем с другой стороны забора как раз в момент испонения неслужебных обязанностей и с позором доставлен в расположение воинской части. Естественно, получил десять суток гауптвахты и с удовольствием их отсидел.

На первом же собрании замполит, в присутствии всего воинского состава произнес пламенную речь о чести и достоинстве и попросил нашего нового музыканта встать, чтобы все увидели как выглядит позор доблестной советской армии.

- Вы откуда родом? – спросил замполит.
- Из Ки..и..Киева, - заикаясь от страха, выдавил «позор».
- Вот видите! Не из деревни бескультурной, а из нашей родной украинской столицы! Вместо того, чтобы нам тут культуру показывать столичную, он без спросу лезет во всякие дырки подзаброные. Он ведь еще и музыкант оказывается! М...м...на чем вы там играете, запамятовал..?
- На... на футляре от аккордеона... - сказал музыкант серьезно и не сразу собразил, почему зал вдруг захлебнулся от хохота.

Смеялись все, включая замполита. Смеялись долго, перекрыв с лихвой весь отпущенный регламент. На этой веселой ноте собрание закончилось. Самовольщик был прощен. Музыкант все-таки, талант особый, а чтобы в оркестре играть, так вообще...

Яков Ратманский